От внимательного взгляда Моргула не укрывается ни секундная заминка Его Высочества, ни проблеск парализующего удивления, за которым следует самое страшное — понимание; то самое, когда человек складывает два и два, когда части головоломки складываются воедино. Возможно, именно этого Моргул и хотел, приглашая принца в своё скромное убежище? Здесь уютно — почти как дом, которого у осколка никогда не было и вряд ли когда-либо будет — не хватает лишь окон. Несколько черепов, как напоминание о смерти, идущей за каждым обсидиановым осколком по пятам, дверца шкафчика открыта и на полках видно склянки с содержимым — жидкость, порошки, сухие листья, куски кореньев и ещё что-то, во что лучше даже не вглядываться… мягкая постель, на которую Моргул, щадя переломанные рёбра, так ни разу ещё и не лёг, на полу ковёр с мягким ворсом, даже на вид слишком дорогой для этой подземной комнаты.
Впервые в жизни Моргула тяготит молчание.
И совершенно очевидно, что он не в порядке, о чём говорят сине-багровые и фиолетовые, почти до черноты тёмные кровоподтёки на груди и рёбрах, напоминающие звёздное небо вдали от городов и деревень. Но с губ срывается иное:
— Я легко отделался.
Можно было скрыть облик иллюзией — там, близ Верховного Хранителя — но магию могли распознать, почувствовать, поэтому приходилось рисковать и светить своим лицом, используя лишь простое слабое колдовство, от которого чужие взгляды соскальзывали с лица Моргула, не запоминая его черт; этим можно провести напыщенных аристократов, но не опытного мага-юстициара. От их рук погибало достаточно обсидиановых клинков — или же они убивали себя сами, когда понимали, что иного выхода нет.
Смерть ходила за ними по пятам. Моргул же, чьё детство и юность прошли в топях Проклятых болот, держался к ней ближе прочих, будто рядом со старой подругой.
Мучительная боль, не имеющая ничего общего с болью от травм, зарождается в груди, когда Его Высочество отводит взгляд; Моргул отсекает это чувство немедленно, не раздумывая, запрещая себе чувствовать — как делал сотни и тысячи раз до этого. Чувства — непозволительная роскошь, это он хорошо уяснил. Чувства делают человека слабым, уязвимым, предсказуемым… рано или поздно на одной чаше весов оказываются они, в то время как на другой лежит долг.
Нельзя, чтобы они перевесили долг.
Это недопустимо.
Наставник дал это понять Моргулу. И Шрикос.
— Разумеется, мой принц… — вспоминает запоздало о просьбе Леона не называть его “высочеством”, а по-имени, но всё равно не может заставить себя обратиться так к человеку, в чьих жилах течёт священная кровь Императора, а потому выбирает нечто среднее. — Я говорил вам правду, — потому что именно на ней и зиждется лучшая ложь. — Я не лгал, что родом из Алькана.
Наверное, это сущая мелочь, недостойная внимания Его Высочества, но Моргул говорил о себе так мало, предпочитая слушать и переводить тему с себя на что угодно другое, что даже этот факт его биографии может стать значимым, потому что один из немногих он истинен.
Дышать тяжело. Моргул списывает это на сломанные рёбра. Потому что иной причины нет и быть не может. Не может ведь?..
И он всё ещё стоит по пояс голый, прикрывая ладонью Метку. На постели лежит его рубаха, а поверх — зачарованный хауберк из драконьей стали. Если в их прошлую встречу Моргул был рад, что по чистой случайности на нём не было привычной кольчуги, появление которой у простого купца вызвало бы слишком много вопросов, то сейчас он жалеет об этом. Возможно, если бы тогда хауберк был на нём, тогда бы между ним и Леоном ничего не произошло, тогда бы принц не выглядел таким…
…разочарованным?
Его Высочество ни взглядом, ни голосом, ни выражением лица больше не выдаёт своих эмоций, а потому Моргулу остаётся лишь гадать.
— Я был с вами по своей воле, — произносит тихо, не пряча взгляда каре-зелёных глаз и позволяя Леону самому решить, было ли ранее произнесённое “разумеется” ответом и на вопрос об убийстве Верховного Хранителя в том числе.
